| |
Геннадий ДИК
Будни
Лежа на скрипучей кровати с томиком Хемингуэя в руках, я прислушивался к доносившемуся с улицы шуму. Читать мне надоело, и я с нетерпением ждал возвращения однокурсников из университета. Вчера вечером у меня поднялась температура, и отголоски ночного озноба еще туманили мысли и приковывали тело к постели.
Но вот в коридоре общежития послышались звонкие голоса, топот ног, смех. Я радостно улыбнулся: сейчас в комнату войдут раскрасневшиеся от мороза ребята. Кто-нибудь, а скорей всего Вася Бражкин (его очередь) отправится на кухню готовить на всех обед. А все остальные присядут на мою постель. Вася Кривецкий закурит, Саня возьмет мою руку в свою, Игорь будет задумчиво молчать, а я сразу и надолго забуду о болезни.
В комнате нас было пятеро. Когда я со своим стареньким чемоданом впервые вошел туда, там уже разместились четверо ребят. Они встретили меня ликующими возгласами и показали на крайнюю у левой стены кровать.
- Устраивайся. Это - твоя, студент, опочивальня!
Один год мы прожили вместе: я, высокий, полный, загадочный с неизменными темными очками на носу Игорь Киршин, коротко подстриженный, почти всегда серьезный с нежной вятской душой Саша Сухнев, «взрывной» холерик из Кудымкара Вася Бражкин и сорвиголова из Кунгура Вася Кривецкий.
Все они отслужили в армии и, узнав, что я еще не нюхал пороха и моложе каждого из них на два-три года, решили взять шефство надо мной.
Игорь глубокомысленно объяснял мне, где в городе можно хорошо развлечься и в какие рестораны и кафе не стоит заглядывать. Вася Бражкин рассказывал о коми-пермяках и Кудымкаре. Вася Кривецкий, служивший в морской пехоте, давал поносить свою тельняшку и брал с собой на побывку в Кунгур. Проходивший военную службу в Перми Саша взялся меня культурно просвещать. В кинотеатре «Кристалл» мы зачарованно следили за развитием сюжета в фильме «Любовь земная», там же смотрели «Романс о влюбленных». Я был поражен, когда впоследствии узнал, что этот кинотеатр - один из первых в Союзе с огромным панорамным экраном – снесли. Мне особенно нравилось ходить в «Кристалл» зимой, когда улицы города покрывались белым искристым снегом. Под вечер, в солнечный день, припорошенные снегом деревья и скамейки на аллее Комсомольского проспекта необычайно живописно выделялись на фоне голубоватого неба. Когда мы шли обратно в «общагу», нас сопровождала луна и превращала деревья в сказочные фигуры, мимо которых в по дороге катилась обыкновенная земная жизнь.
На следующий день после вселения в общежитие мы впятером пошли в хозяйственный магазин, купили тарелки, кружки, кастрюли, и возвращаясь, в киоске «Союзпечати» приобрели плакаты с ласково улыбающимся Лениным и бородатым, с нахмуренными бровями, Карлом Марксом.
Ульянова «повесили» над столом, для «немца» свободного места там не нашлось, и я прибил портрет гвоздиками у себя над кроватью.
Через месяц Ленина «сняли» с самого видного места. Саня стыдливо свернул плакат в трубочку, обвязал аккуратно ниткой и убрал в темный угол встроенного в стену шкафа
- Не надо ему этого видеть, - пояснил он Кривецкому, который налил мне полный стакан водки.
- Не принюхивайся, - посоветовал Игорь.
- Думай о «великом», - хихикнул Бражкин.
В этот субботний вечер я на спор, без закуски, выпил два стакана «Московской», и меня, мертвецки пьяного, уложили спать. Утром, когда я, пошатываясь, с трудом поднялся с постели, мне объявили, что спор я проиграл, так как не по-товарищески пить водку в полном одиночестве.
- Больше не буду! – удрученно пробормотал я и комната «затряслась» от смеха.
Карл Маркс «продержался» над кроватью полгода, покуда его бороду и усы после успешно сданного экзамена по истории партии не истыкали вилками и ножами, и портрет закончил свое существование в мусорном ведре.
По ночам, иногда до трех - четырех часов утра, в комнате не смолкали разговоры. За стеной устало бренчала гитара, горсточка звезд блуждала под конвоем серых облаков за окном. Кривецкий рассказывал о том, как в Севастополе живет его отец – морской офицер. Саша вспоминал о своей армейской службе, Бражкин вздыхал, и мы все знали, что он думает о своей матери, которая иногда приезжала к нему с полными сумками продуктов. Киршин чаще всего молчал, он редко ночевал «дома», где-то пропадал со своими давними друзьями из Перми.
Все было хорошо, но я вдруг загрустил, и рядом с тогда еще висевшим на месте портретом «духовного наставника пролетариата» появилась вырезка из журнала с синеглазой тоненькой девушкой с рыжими вьющимися волосами.
Теперь, иногда пропуская занятия, я сидел до обеда в одиночестве за столом, писал стихи на тетрадных листках, а затем комкал их и бросал в мусорную корзину.
- Тебе нужна «боевая» подруга, - как-то вечером задумчиво сказал Саша. – Если ты сам не найдешь подходящую - мы позаботимся...
- Еще чего?! - возмутился я.
- Да вы лучше мне бабу найдите, - ухмыльнулся Бражкин. – Он - парень видный, зачем ему помощники?
- Мужики! Тут вопрос тонкий, - вставил Кривецкий. – Ему не нужна «какая-нибудь». А вот такая, как там, на картинке. Мечта... Синеглазка...
И он был прав. Как-то в начале зимы в ясный, погожий день я ездил с ним в Кунгур, где в двухкомнатной квартире жила его мать. И по дороге от автовокзала на перекрестке я заметил девушку, синие глаза которой таинственно блеснули из под пушистой кроличьей шапки.
- Ты видел ее глаза?! - ошарашено спросил я Васю.
- Чьи?
- Девушки! Они были синие и переливались, как струи воды в солнечных лучах!
- Синие и переливались?! Так давай познакомимся с ней.
Мы повернулись, но на улице уже никого не было.
- Завтра придем сюда и будем ее искать, - решил Вася. И мы действительно ее искали.
- Эта, - спрашивал друг, увидев какую-нибудь симпатичную девушку в головном уборе из кроличьего меха.
- Нет! Глаза обыкновенные. А у той... Таких я еще не видел.
Два дня я пробыл в Кунгуре, за два дня я видел десятки синих глаз, но то были все время не те, совсем не те, что меня так поразили...
***
Хлопнула дверь, по комнате прокатились волны холодного воздуха. Ребята шумно разделись и затем трое из них присели ко мне на койку и Саша сообщил:
- Слушай, Ген! У нас для тебя новость...
Тут в комнату вернулся из кухни Бражкин и сказал:
- Мы сегодня «рыжую» с твоей картинки видели!
2
Я от удивления открыл рот. У окна, в лучах солнца, стояла девушка почти как две капли воды похожая на ту, что неизвестный художник изобразил на картинке, висевшей у меня над кроватью.
- Бывают же чудеса на свете, - проговорил я и несмелым шагом приблизился к ней.
Она посмотрела на меня, и синь ее глаз оказалась еще более яркой, чем у ее копии на журнальной картинке.
- Вы тоже на мехмате учитесь? - спросила синеглазка. – Что-то раньше я Вас не видела.
- Я?.. На юридическом. Пришел сюда на Вас посмотреть.
- На меня? – она заинтересованно оглядела меня с ног до головы.
– Ну да! У Вас глаза синие, а волосы рыжие. И фигура и рост – все соответствует...
- Чему? Вы что, сейчас извлекали корень?..
- Да, корень поразительной схожести...
- О таких корнях я не слышала, - нахмурилась девушка. – Но, если Вы хотите со мной познакомиться, пожалуйста. Я сегодня после занятий свободна и разрешаю Вам меня проводить.
Я кивнул, и у меня возникло сильное желание потрясти головой, чтобы поверить, не снится ли мне все это. Синеглазку звали Светой, она жила в Мотовилихе. После занятий я терпеливо ее дожидался у входа в здание, где учились наши университетские «математики». Она, в пальто с огненным лисьим воротником и в розовой шапочке, вышла наружу, как принцесса, в сопровождении свиты - группы ребят, которые проводили «ее высочество» до моей особы.
- Ты, того... - сказал мне один из «придворных». – Сегодня проводи, раз уж Света так решила.
До Мотовилихи мы добирались на автобусе. Я сидел рядом с ней, ощущая, что начинаю влюбляться в это строгое, как будто состоящее из математических формул и цифр, создание. Потом мы долго шли по хрустящему снегу, и я, глядя на выбивающиеся из под шапочки рыжие локоны, повествовал ей о своей привязанности к степным просторам.
- Ты, наверное, читала повесть Чехова «Степь»? Не читала! Ну, не важно... Так вот Чехов, как мне представляется, обожал степь, и она в его повести напоминает молодую, прекрасную, рыжую, с горячими алыми губами женщину. Так вот, я десять лет прожил рядом со степью. И с тех пор я тоже ее обожаю... Она очень красива весной, а летом, казалось бы, все время в одном цвете... Но в этой рыжей ее однотонности есть что-то особенно притягивающее и волнующее... Вот ты прекрасна, как степь утром, когда небо синее, синее...
- Я - рыжая степь!? – она сердито посмотрела на меня. – Это я-то, степь?..
- Ну, что тут плохого? Ну хочешь, я тебя поцелую, как степняк целует свою возлюбленную?
- Нет! - отчеканило «ее высочество». – Я на первом свидании с мальчиками не целуюсь. И со своей степью меня больше не сравнивай, мне это не нравится!
Я довел ее до дома – пятиэтажной коробки - и уехал в общежитие. Еще два раза мы с ней встречались. До поцелуев дело так и не дошло. Со степью я ее больше не сравнивал. Мы разговаривали с ней, в основном, о вещах самых обыденных и для меня неинтересных, и моя влюбленность, не смотря на ядреные уральские морозы, начала таять и исчезла вместе с вырезкой, которую я снял со стены. |